Текст песни Zorge - Эпизод 6. Бумажный мир

Книг оставалось немного, длинные стеллажи были завалены старыми компьютерами, коробками с дисками, проводами, каким-то железом... Все это горело плохо. Книги другое дело. Сначала гости приходили по ночам, били стекла, тащили мебель, оставляя длинные борозды в серой известковой пыли. Потом уже не скрываясь понесли газеты, кипы старых журналов, и все, что наполняло первые три зала: чьи-то любовные истории, загадочные преступления, космические саги, биографии актеров, злодеев и полководцев. Тяжелые словари, энциклопедии и альбомы из четвертого брали неохотно. Профессор собрал все это в дальней комнате наверху и просто поселился в ней. Матрас в углу, маленькая печка, стойкий запах сердечных капель, тут и там расставленные ведра. Здесь всегда было много дождей. И у него было радио. Настоящее корабельное радио с огромным зеленым аккумулятором. Профессор заваривал цикорий, они слушали переговоры морской охраны и листали гигантские, разбухшие от сырости тома. Учебники по навигации, Атласы созвездий, ветров и облаков. И это было волшебство.

Сначала по вечерам за ним приходил дед, спустя время он и сам поселился в одной из этих пустующих лабораторий. А однажды сюда пришла Тина. Уже полгода продолжались эти странные новые дожди и она появилась на пороге в своей прекрасной желтой накидке не по-росту, сама чем-то похожая на мокрую черную птицу. Печь трещала сырым кленовым паркетом, пузырился расплавленный лак. Нужная книга, конечно же, нашлась, как потом нашлись и другие. Профессор колдовал над ароматным цикорием, насвистывая одну и ту же мелодию - она всегда исполнялась, когда он вступал в свистящий диалог с чайником. Горячий пар растворялся в холодном воздухе А дожди все не уходили, но как-то уже и не мешали, Пока...

Пока все это не кончилось. После третьего взрыва окна и двери института обили железом. На месте библиотеки появилась грязная обугленная яма, куда-то бесследно исчез профессор. Новым прибежищем стала метеостанция на красном утесе. Знакомая работа. Минимум гостей Чудом уцелевшие книги – всего пара десятков. Остров на горизонте, Туман, И город у подножия – хоть и нередко, но теперь уже ненадолго, неохотно, И почти всегда с неприятностями. На этот раз - какими-то крупными неприятностями

Очередной бесконечный поезд растворяется где-то в пустыне. Скорпионы тревожно застыли, хвосты их упруго дрожат. Эта лестница не выглядит такой уж старой. Ржавые железные крючья, унылая бетонная труба. Полустертые надписи на французском, арабском и, кажется, турецком. Ну конечно. Зажигалка все время гаснет. Восходящий подземный поток, Убегающие в преисподнюю струйки зеленого песка. И там, внизу, все светлеющий круг надежды. Спуск заканчивается. В начале темной низкой сводчатой норы - словно кем-то специально оставленная армейская керосиновая лампа. Дрожащие тени. Глубокие борозды на стенах. И воздух - влажный, свежий и большой. Он идет ему навстречу. Коридор постепенно расширяется, превращаясь в просторную пещеру. Стены незаметно расступаются, Сливаются с темнотой. Взметнувшийся куда-то потолок поддерживают две - нет, уже четыре шеренги изящных металлических колонн. В паутине беспорядочно накрученных проводов тут и там сушится одежда, тускло мерцают настоящие электрические лампочки, их свет отражается в темной воде длинного подземного канала. Десятки спокойных, но колючих глаз следят за ним из пульсирующего полумрака влажного подземелья. Оно наполняется тихим запахом дыма, горячего хлеба, и еще чего-то очень знакомого и неуловимого, как здешние тени. Глубокая ниша в стене. Армейская двухэтажная кровать, маленькая печка, аккуратно сложенные дрова, обломки старинной мебели. Радио. Цикорий. Не хотите ли кружку горячего цикория, юноша? Небольшая сутулая фигурка Ехидная учтивость, Гроза знаменитой кафедры. Конечно, профессор. Две таблетки сахарина, как всегда. И стакан воды, пожалуйста. Обычной кипяченой воды.

There weren't many books left; long shelves were piled high with old computers, boxes of disks, wires, and odds and ends of hardware... All of this burned poorly. Books were another matter. At first, visitors would arrive at night, smashing windows and dragging furniture, leaving long furrows in the gray limestone dust. Then, openly, they carried off newspapers, stacks of old magazines, and everything else that filled the first three rooms: love stories, mysterious crimes, space sagas, biographies of actors, villains, and military leaders. The heavy dictionaries, encyclopedias, and albums from the fourth room were reluctantly accepted. The professor gathered it all up in a distant room and simply settled in. A mattress in the corner, a small stove, the lingering smell of heart drops, buckets scattered here and there. It always rained a lot here. And he had a radio. A real ship's radio with a huge green battery. The professor brewed chicory; they listened to the marine guard's radio communications and leafed through gigantic, damp-swollen volumes. Navigation manuals, atlases of constellations, winds, and clouds. And it was magic.

At first, his grandfather would come for him in the evenings; after a while, he himself settled into one of these empty laboratories. And then one day, Tina came. These strange new rains had been going on for six months, and she appeared on the threshold in her beautiful, oversized yellow cape, looking somewhat like a wet black bird. The stove crackled with damp maple parquet, and melted varnish bubbled. The right book, of course, was found, as others were later found. The professor conjured over the fragrant chicory, whistling the same melody—it always played when he entered into a whistling dialogue with the teapot. Hot steam dissolved in the cold air. And the rains continued, but somehow no longer bothered, until...

Until it all ended. After the third explosion, the institute's windows and doors were boarded up with iron. A dirty, charred pit appeared in the place of the library, and the professor had vanished without a trace. The weather station on the red cliff became a new refuge. A familiar work. A minimum of guests. Miraculously surviving books – only a couple dozen. An island on the horizon, fog, and a city at the foot – though often, but now only briefly, reluctantly, and almost always with trouble. This time – with some major trouble.

Another endless train dissolves somewhere in the desert. The scorpions stand uneasily, their tails trembling elastically. This staircase doesn't look so old. Rusty iron hooks, a dismal concrete pipe. Half-erased inscriptions in French, Arabic, and, it seems, Turkish. Of course. The lighter keeps going out. A rising underground stream, Streams of green sand escaping into the underworld. And there, below, an ever-brightening circle of hope. The descent ends. At the beginning of a dark, low, vaulted burrow—as if someone deliberately left an army kerosene lamp. Flickering shadows. Deep furrows on the walls. And the air—damp, fresh, and rich. It comes to meet him. The corridor gradually widens, turning into a spacious cave. The walls imperceptibly part, Merging with the darkness. A soaring ceiling is supported by two—no, already four rows of elegant metal columns. Clothes are drying here and there in a web of haphazardly twisted wires, real electric bulbs flicker dimly, their light reflected in the dark water of a long underground channel. Dozens of calm but piercing eyes watch him from the pulsating semi-darkness of the damp dungeon. It fills with the soft scent of smoke, hot bread, and something else, familiar and elusive, like the shadows here. A deep niche in the wall. An army bunk bed, a small stove, neatly stacked firewood, fragments of antique furniture. A radio. Chicory. Would you like a mug of hot chicory, young man? A small, stooped figure, a sly politeness, the terror of the famous department. Of course, professor. Two saccharin tablets, as always. And a glass of water, please. Plain boiled water.